Осторожно: в тексте есть нецензурная лексика

— До 16 лет не мог найти друзей, которые разделяли бы мои литературные интересы. Мои друзья были гопниками, причём довольно откровенными: они могли приторговывать чем-то запрещённым, драться железными прутами. При этом им нравилось, что я иногда на пьянках читал дикие стихотворения. Они сами офигевали, что этот бред называют литературой.

Мне, кстати, кажется, что именно тогда я и перенял тот стиль рассказа о литературе, который сейчас цепляет людей, далёких от неё. Я рассказывал своим друзьям-гопникам о поэтах и писателях как о наших пацанах, которые были точно такими же, как мы.

— Кингисепп — маленький город. Особых развлечений там не было. Работало, по-моему, два ночных клуба. В одном драки начинались практически с порога. Во втором танцевали минут 15, а потом тоже дрались. Я ходил туда лет с 12−13, никаких ограничений по возрасту там, конечно, не было. Алкоголь продавали вообще всем, из-за чего вокруг все постоянно блевали.
Было классно, золотое детство. 

— Я бы не сказал, что на меня тогда кто-то сильно влиял. Даже мама и бабушки не оказывали целенаправленного влияния. Я был (в хорошем смысле) брошенным ребёнком, предоставленным самому себе.

На литературе в 9 или 10 классе у нас проходило внеклассное чтение: по пятницам читали книгу, которую предлагала Ольга Петровна. На одном из таких уроков она принесла «Жёлтую стрелу» Виктора Пелевина. 

Я очень хорошо помню, что нашей отличнице Елене Бельковой достался абзац с матом.
Она просто не смогла его прочитать. Я тогда думал, что у неё внутри что-нибудь сломается и она не получит золотую медаль. 

После урока я подошёл к Ольге Петровне и спросил, могу ли взять книгу. Это был момент, перевернувший всё с ног на голову. С тех пор я покупал всё, что выходило. А Пелевин со мной с 14 лет и до сих пор не отпускает. Сейчас это какой-то пьяный батя, но ты 
не можешь его перебить, поскольку слишком многим обязан.

— Моя мама работает учительницей. У неё дома есть большая советская библиотека,
где хранится невероятное количество томов, в том числе русской и советской поэзии. Помню, лет в 12−13 я собирался в школу и зачем-то взялся листать книжки. Попалось стихотворение Алексея Кручёных «Зима».  Я прочитал его и офигел. Не мог поверить, что подобные тексты печатают. Позвонил однокласснику Андрею, читал ему это стихотворение, очень долго смеялись. Наверное, тогда зародилось увлечение поэзией.  

В принципе, я с детства был окружён литературой. Читать я начал в четыре года и с тех пор не переставал. Зрение портилось уже в первом классе.

Отрывок из стихотворения «Зима» А. Кручёных

Виктор Пелевин «Жёлтая стрела»

— Первые попытки, как и у всех, были лет в десять. Но потом я быстро понял, что стихи — это дрочение в стакан. Никому
это не нужно, да и мне самому скучно. 

Ещё в то время по Пятому каналу показывали передачи с современными поэтами. Было жутко на них смотреть. Они все ходили в растянутых свитерах, очках, перемотанных изолентой… Я подумал: «Бля, вообще никогда не хочу ассоциироваться с этим».

В следующий раз я вернулся к написанию стихов уже лет в 28. С тех пор уже не останавливался.

— Стихи. Сейчас вспомнил, что на домашнем магнитофоне есть запись, где я в три года уже читал стихи, которые сам сочинил.
Что-то там было: «Два француза дрались на мосте» — вот эту строчку я до сих пор помню.

Так что уже тогда были какие-то зачатки. Но это был мгновенный всплеск, который довольно быстро закончился.

Группа «Дядя Морих». Фото - https://vk.ru/public177220434

Группа «Dead Infant Symbiosis». Фото - https://vk.ru/deadinfant

—Я чётко помню этот момент. С детства мечтал стать юристом. А в десять лет увидел по телевизору, как Константин Кинчев ставит ногу на колонку: у него рваные джинсы, колено выглядывает. И я такой: «Вау! Я хочу быть таким, как он». В принципе, сбылось всё: и юристом, и рок-звездой я был.

—Мы с братом играли на двух акустических гитарах и назывались «Игроки зимы». Даже не знаю, можно ли это назвать концертом, но выступление с собственными песнями на вписке точно было. Люди сидели на диване, слушали, как мы играем, и выпивали.

В 10 классе появилась уже прям группа. Мы репетировали на заброшенной стройке, вместо барабанов брали кастрюли, коробки — всё, что находили. Одна акустическая гитара и одна гитара, которую мы переделали в бас: сняли нижние струны и натянули басовые через одну. Назывались мы «Реакция Эрекции» и играли, естественно, панк-рок.

—Да, групп было очень много. Можно даже описать историю этого движения
в Кингисеппе. Я разделил бы её на несколько периодов: Золотой, Серебряный
и Бронзовый века кингисеппского рока.

Середина 90-х, примерно 1996 год. Тогда, по моим ощущениям, и был настоящий Золотой век. Концерты проходили буквально каждую неделю, появлялись новые группы. Наибольшей популярностью пользовалась группа «Искушение», они играли жёсткий металл. Была группа «Дядя Морих», тоже очень классная. Их песни до сих пор поют в Кингисеппе ребята под гитару у фонтанов. Записи можно найти
в интернете.

Потом настал промежуточный этап, Серебряный век. Появилась группа «Chipollino Diesel» – тоже потрясающая. Их басист Лёша Смирнов сейчас владелец Stage Standup на Восстания, а ещё он был режиссёром «Внутри Лапенко». Существовала группа «Мамины салаты», которая очень здорово косила под «Korn». В общем, это был уже другой этап, другая музыка и другая тусовка.

А потом начался Бронзовый век, когда появились «Redrum» с моим участием, «Токсикоз», «Dead Infant Symbiosis» и другие. Мы тогда уже узнали про какой-то дэткор и стали играть его.

Сейчас в Кингисеппе появился замечательный человек – Женя Приткин
из Хабаровска. Каким-то образом он оказался в Кингисеппе и открыл клуб,
где реально играют местные группы. «Щенки» там выступали, когда мы ещё могли приезжать в Кингисепп, года четыре назад. Туда приезжал Лёха Никонов, «Кирпичи». Женя очень сильно развил концертную деятельность.

—Веселье, о котором говорю, было короткой вспышкой: мгновение ты находишься на невероятном кураже, а остальные двадцать три часа уже не такие весёлые. Я слишком хорошо помню, что происходило после этого веселья, поэтому точно по нему не скучаю. 

Мне гораздо больше нравится, как проходят концерты сейчас. Я приезжаю в отель, всё помню, могу нормально прожить и осмыслить то, что произошло. Энергия, исходящая ко мне от сцены и людей, никуда не исчезает — я её чувствую и запоминаю.

А раньше концерты «Щенков» до моего «перформанса» представляли собой блэкаут. Я выходил на сцену, а через несколько песен забывался. Оставались только видео и отдельные вспышки памяти, по которым потом можно было восстановить события вечера.

—Когда мы ездили в тур, то не знали, где будем спать, что будем есть, заплатят ли нам вообще за концерт. В каком-то смысле
это были туры на удачу. Но в итоге они получились. 

В целом все эти туры проходили немного на грани выживания. Мы совершенно не жалели ни себя, ни окружающих. Было очень жёстко, но весело.

—Мне кажется, дело прежде всего в честности. Я ничего не придумывал и не пытался казаться кем-то другим — просто был собой. Люди видят,
когда артист действительно кайфует от того, что делает. Им ничего не остаётся, кроме как кайфовать вместе с ним.

А почему люди начали приходить на наши концерты уже в разных городах, то это не произошло в один момент. Не было истории, когда выложили рилс и проснулись популярными. Всё произошло благодаря накопительному эффекту. От альбома к альбому, от концерта к концерту ты постепенно замечаешь,
что тебе всё больше пишут, узнают в других городах, зовут на фестивали, приглашают выступать. Это было похоже на то, как ты долго бьёшь в одну точку, пока наконец не пробиваешь стену.

Феликс Бондарев и Максим Тесли

Концерт группы «ЩЕНКИ»

—С Феликсом работать классно. У нас есть особая творческая химия: он видит мой текст и практически сразу понимает,
какая должна быть музыка и что из этого может получиться. 

Например, синглы, выпущенные в сентябре, мы сделали буквально за несколько часов. В «Триггере» даже не планировали записывать второй куплет, я буквально его написал на месте.

—Когда мне было 10 лет, в Кингисеппе шли неформальные войны, например, скинхеды конфликтовали с рэперами. Чуть позднее уже сталкивались неформалы и гопники. А Феликс выглядел как неформат, но он не хотел драться, поэтому сидел дома и иногда ездил в Петербург.

С Феликсом мы были связаны, скорее, уже с петербургской музыкальной сценой: в Петербурге записывались, ходили друг к другу на концерты. Но идеи создать группу у нас не возникало. Однажды записали  песню, но это была скорее спонтанная пьяная вспышка, чем начало совместного проекта.

В 2014 году, когда закончились длительные отношения, я активно занимался саморазрушением. За этот период накопилось несколько текстов. Понимал, что в «Он Юн» их делать невозможно: они просто не подходили группе. Думал, кто может написать музыку под эти тексты, и совершенно случайно вспомнил о Феликсе.

Изначально мы не собирались создавать группу. Мне хотелось выплеснуть из себя эти тексты, будто вскрыть надрыв, чтобы внутри ничего не копилось. Записали несколько песен, а потом Феликс Мы записали несколько песен, а потом Феликс сказал:
«Раз уж записали, давай выложим». Так всё и началось. 

—Меня впечатляет, что они — люди такие же, как я. Возможно, где-то подсознательно закрадывается мысль, что рано или поздно
кто-то будет проводить экскурсии и по моим местам.

Я чувствую связь со всеми этими людьми от Серебряного века до Семидесятников, которых в последнее время много изучаю. Я вижу себя в одном ряду с ними, поэтому они мне и интересны.

—Когда я иду по улице Маяковского, не могу не думать о том, что здесь гулял Даниил Хармс. Когда выхожу на Мойку, сразу думаю о Пушкине. Для меня эта связь времён очень важна. Чувствую себя частью этого города.

Вообще, Петербургу человек особо не нужен. Люди, пережившие самые страшные эпизоды его истории, утверждают, что красивее всего он был во время революции и блокады — когда на улицах почти никто не ходил. Максимум, что ему нужно — обслуживающий персонал, чтобы протереть форточки, что-то починить. Последние 5−6 лет я веду экскурсии по Петербургу и тоже ощущаю себя частью такого обслуживающего персонала. Чувствую себя нужным этому городу. 

Я надеюсь, что он меня, если и не любит, то хотя бы не отвергает. Терпит, назовём это так. А я его люблю.

Максим Тесли с женой. Фото - https://t.me/therealtesli

Экскурсия. Фото - https://t.me/therealtesli

—Последние полгода перед тем концертом были, наверное, самым тяжёлым периодом в моей жизни. По сути это был постоянный поиск смерти. Я просто делал всё, чтобы меня хоть что-нибудь остановило: закон, смерть — неважно. Почему-то всё сходило мне с рук — и это, наверное, самое страшное. 

Я не понимал, зачем жить. Просыпался в два-три часа дня, выпивал, потом — раз, уже час ночи. Наступил следующий день, видишь, что ещё одни сутки просто исчезли. Это уничтожение времени от незнания, что с ним делать.

Я не мог остановиться сам и очень хотел, чтобы меня что-нибудь остановило. В итоге эта остановка произошла. Меня задержали, и только тогда появилось пространство, где был вынужден остановиться и подумать.

Больше всего я боялся за родителей. Адвокат готовил меня к серьёзным последствиям, вплоть до уголовного срока. Я в первую очередь думал о том, как мои родители всё это переживут. Мне было гораздо страшнее за них, чем за себя. Есть такая строчка у «Банды четырёх»: «Мне жаль лишь тех, кого люблю, а самого себя не жаль». Через страх за родителей я начал по-настоящему понимать, что делал со своей жизнью.

—Это было необходимо. Если бы не тот арест, то, скорее всего, я уже умер бы.  

Сейчас я абсолютно счастлив. Мне нравится моя жизнь, я радуюсь каждому дню. Я женился, мне кажется, это тоже произошло не случайно. Раньше у меня вообще никогда не было мыслей ни о женитьбе, ни о детях. Я даже думал примерно так: «Орлы в неволе не размножаются». Теперь же считаю, что тот «перформанс» — один из правильных поступков в моей жизни. 

Конечно, я переживаю, что концертов нет в России. Но у нас есть возможность ездить в другие страны. Например, Казахстан – благодаря этому я открыл
для себя замечательную страну и особенно влюбился в Алматы.

Без Петербурга я себя не представляю. И без России тоже. У меня ни разу не возникало мысли, что мне нужно уезжать. Я могу ездить выступать в других странах, находить альтернативы, но возвращаться мне
всё равно хочется домой.

—Почему важно помнить о любви, вере и милосердии? 

—А что нам ещё остаётся? Это то, что отличает нас от обезьян.