— Как потом учёба в академии на тебя повлияла?

— Интересно повлияла. Я переехал из маленького города в Петербург, где открылся совершенно новый, абсолютно непонятный мир. Вокруг были творческие люди, все они разбирались в искусстве, а я вообще ничего в этом не понимал. Поэтому мне было важно постоянно что-то узнавать, общаться с педагогами, которые знали, кажется, всё. Для меня это было просто: «Вау!».

— Виктор Бугаков, твой друг,  в «Театральном журнале» написал колонку про тебя. Он пишет: «В студенчестве я смотрел на него, как на сверхчеловека. Утром в общежитии ты только продираешь глаза и соскребаешь себя с кровати, а его уже и след простыл. Приезжаешь к первой паре в академию — и где-нибудь в коридоре встречаешь Гену в чёрной тренировочной одежде, уже размявшегося и бодрого, который или жонглирует, или настойчиво мучает блокфлейту, или отбивает степ. Надо сказать, что все эти навыки он действительно прекрасно освоил, а от блокфлейты перебрался на саксофон и неплохо подружился с этим инструментом. Вечером мы вместе едем в общежитие, всю дорогу у Гены в руках какая-нибудь книга, с книгой он перебирается на кровать, с книгой засыпает, а наутро снова исчезает загадочным образом».

— Да, хорошее было время. Всё так происходило, поскольку не был знаком с миром искусства. Когда поступили на 1-й курс, мастер сказал нам правду: «Ребята, вы обижены судьбой. Талантливые люди поступили на другие курсы, у вас остаётся единственный шанс — вы должны работать в десять раз больше всех остальных. Тогда, может быть, когда-нибудь на повороте вы обойдёте талантливых людей». 

Близко к сердцу принял эти слова и стал следовать совету. Постоянно читал литературу, постоянно готовился к экзаменам. Практически не спал: было такое, что стоял в метро, ждал поезд, вдруг отключилось сознание, и я чуть не упал на рельсы. Несколько раз читал в метро стоя, но так клонило в сон, что из рук выпадала книга. Прикольное было время. Казалось, что трудом можно зацепиться за жизнь.

— Когда произошёл слом в отношении театра, когда он из чего-то прикольного превратился в работу?

— На 1-м курсе происходит замес: знакомишься с необычными людьми; а с сокурсниками мне дико повезло, у каждого можно было чему-то научиться. А на 2−3-м курсах начинаешь понимать, что театром можно заниматься как философией и служением.

 Всё, что ты делаешь, должно быть прикольным. Мне кажется, очень важно, когда сам удивляешься тому, что создаёшь.

— Не, не совсем так. Сестра делала перчаточных кукол, периодически с ними играли и показывали спектакли. Как-то на празднике — кажется, на дне рождения бабушки — играли «Отелло», и вся семья смотрела. Не скажу, что тогда захотел стать актёром. Это было, скорее, первое детское театральное воспоминание.

У меня не было какого-то осознанного желания стать актёром. Я занимался в театральном кружке, но потом его забросил. После этого увлёкся туризмом и вообще хотел стать строителем. Как только поступил в строительный техникум, мне позвонила театральный педагог Галина Николаевна и предложила поехать выступать в Петербурге. А я ещё в восьмом классе влюбился в этот город, когда впервые побывал в нём. Поэтому спросил: «А можно мне попробовать поступить в Петербург?» Она ответила: «Нет, в Петербург не получится, не поступишь». А я говорю: «Ну давайте всё-таки попробуем». Попробовал и поступил в РГИСИ.

— Не, выступал только в КВН и театральном кружке в школе. Помню, прикольный момент случился, когда играли «Дядю Стёпу». Я был милиционером, нарядили меня соответствующе. Друзья из пацанской тусовки увидели и начали говорить: «Фу, чмо, ты мент». Это было забавно. А так, вообще нигде не выступал. Только уже после поступления начал узнавать, что такое театр и почему это может быть так прикольно.

— Была книга, которая помогла в кризисный момент. Уже 5 лет работал в Театре комедии, понимал, что надо двигаться дальше либо оставаться там навсегда. Тогда попалась книга Анатолия Васильева и Зары Абдуллаевой «Параутопия». В ней поразила мысль, что актёры, когда остаются в репертуарном театре, постепенно умирают как творческие люди и их деградация происходит незаметно. Книга перевернула сознание и подтолкнула к решению уйти из Театра комедии. 

Из последнего, что впечатлило, — это «Культура Древней Руси» Дмитрия Сергеевича Лихачёва. Вообще, когда читаю Лихачёва, мне сразу хочется относиться к жизни, искусству и миру как он — с вниманием и уважением. Его литература очень важна для любого творческого человека.

— А потом ты попал в БДТ! Наверное, важнейший этап в твоей карьере?
— До прихода в БДТ, в 2017 году, друг позвал выпускать «Три сестры», поскольку им не хватало людей. Я согласился, приехал на репетиции и стал смотреть за работой артистов, параллельно сравнивая подходы в Театре комедии и БДТ. Понял, что это небо и земля!

— Это прикольная эпоха. Первая встреча с театром случилась, когда я пришёл на встречу с ребятами, чтобы делать новый спектакль. Захожу в гримёрку, там сидит чувак, он просыпается, закуривает и говорит: «Я тебя введу в спектакль. Там полная херня. Ну, ты там разберёшься». 

Поскольку Театр комедии находится в Елисеевском магазине, то в помещении постоянно пахло пирожными. Когда шёл на сложную репетицию, я думал: «Сейчас на сцене будет происходить экзекуция, потому что у меня ничего не получается… Но перед этим наткнусь на запах елисеевских булочек».

Проходили первые репетиции, я готовился к роли, которую когда-то исполнял Сухоруков. У меня ничего не получалось, и каждый актёр считал своим долгом помочь и дать совет. Ко мне подходит Валерия Ивановна Киселёва и зовёт в тот самый закуток, где пахнет булочками. Даёт шоколадку и говорит, чтобы я получил от спектакля удовольствие.

Этот театр запомнился мне душевной опорой. Опыт службы в нём меня очень обогатил.

Сравнение не выходило из головы, и как-то после бессонной ночи я пришел в театр и положил на стол секретаря заявление об уходе. Вышел из театра окрыленный и, когда переходил Невский, меня чуть не сбила машина. И я подумал: «Вот это был бы хороший финал».

Потом в БДТ мы выпустили спектакль «Три сестры», и после этого я больше нигде не работал полгода. То время было самым лучшим в моей жизни! Не было ни денег, ни жилья: я ночевал на улице или у друзей. Помню, как отдал последние 200 рублей нищему на Моховой. Это настоящая свобода! Такое ощущение очень-очень дорогое. 

Спектакль «Преступление и наказание». Фото - bdt.spb.ru

Гена Блинов на сцене Театра комедии. Фото - akimovkomedia.ru

— А что потом?
Оказался в БДТ. Я попал в дикий замес, когда театр только-только формировался. Они уже выпустили «Грозу» и готовили «Губернатора». Проходили фестивали, была работа с европейскими режиссёрами.

— В БДТ ты играешь Родиона Раскольникова в «Преступлении и наказании». Когда получил эту роль, перевернулось ли что-то в голове? Всё было по приколу, когда поступал в театральную академию, а теперь исполняешь роль главного героя романа Достоевского.
— Это тоже прикол! Я роль получил совершенно случайно. В театре и жизни всё происходит случайно и по приколу. Потом уже это превращается во что-то важное. 

— Как-то ты говорил, что нет ничего важнее кроме профессии…
— Ну, это я переборщил. Есть всё-таки вещи важнее профессии. Но если она неотъемлемая часть твоей жизни, то, наверное, не занимаясь этой профессией, ты не сможешь полноценно жить.

— Ну, как правило, здесь не задерживаются нормальные люди. Они могут прийти потусоваться и уйти, надолго таких не хватает. А есть люди идейные. В Театре «ЦЕХ» таких очень много. Витя взял на себя ответственность и сделал новое пространство, собрал людей, которые приходят на добровольных началах. Могут прийти покрасить, нужно было научиться сварке — все научились варить, все научились что-то делать.

Вот была совершенно прикольная история. Когда я работал в Театре комедии, Любовь Виролайнен тоже там работала, а Витя Бугаков в это время строил Театр «ЦЕХ». Я после спектаклей прибегал и периодически помогал: клал кирпичи, застилал пол, варил какие-то трубы.

И в какой-то момент Люба Виролайнен играла главную роль в спектакле Театра комедии. Она вся такая красивая, накрашенная, шла после спектакля с цветами и вдруг встречает Витю Бугакова. А он весь грязный, вонючий, в пене монтажной идёт после Театра «ЦЕХ». Они встречают друг друга: «Витя, привет!» — «Ну, привет!» — «Ты откуда?» — «Я из театра». — «А ты откуда?» — «И я из театра».

И это было такое классное столкновение: и то, и то театр, но совершенно непонятно, кто или что лучше.

— Каждое его произведение построено так, что звук, свет, актёры передают мироощущение Ромы. 

— Самое ценное, что существует в авторских фильмах — твоя интонация. В большинстве фильмов их нет, говоришь штампами: здесь вызываешь грусть, здесь — смех. Нет языка. Хотя язык — главная образующая истории любого художника.  

Рома с первой секунды нашёл язык. Он делает всё, что хочет. Никто на него не давит, не советует, как правильно снимать. 

— А у тебя как у актёра есть своя интонация?

— Не знаю, кто-то может подумать, что я пытаюсь прийти к своему языку пластически. Не знаю, я даже не понимаю, как ответить, есть ли у меня свой язык или нет. Наверное, какой-то есть.

Спектакль «Игроки» театра «ЦЕХ»

Виктор Бугаков

Кадр из кинофильма «Отпуск в октябре»

—Да, он тоже сумасшедший. Это автор, обладающий удивительной искренностью и верой в людей, с которыми он рядом. Работа с Ромой превращается в приключение, потому что он отлетевший, и с такими мне легче всего находить общий язык. Как он позвал меня в фильм в «Отпуск в октябре»:

 Встретились на премьере какого-то его фильма, и он мне говорит: «Слушай, у меня актёры исчезли, ну, там, отлетели, короче, улетели. Можешь сыграть роль? Помнишь, мы в Индии хотели снимать, я тебе предлагал, а сейчас я дам тебе другую роль, роль Андрея. Сможешь сыграть?» Я говорю: «Да, давай, супер». Так и сложилось. 

Работал с ним ещё на большой сцене. Надеюсь, у меня получается передать зрителю его интонацию и отношение к миру. Потому что в каждое своё произведение Рома вкладывает всю свою жизнь.

— Этот театр сделали с курсом, нам не хотелось расставаться, когда закончили академию. Вначале играли выпускные спектакли в очень странных местах: подвалах, магазинах, библиотеках. Потом построили первое пространство на Конюшенной, оно просуществовало пять лет. Дальше сделали театр в бывшей котельной на Чкаловской. Место офигенное и очень красивое, но в нём ничего не было. Сделали для него пол, свет. Ещё свою помощь предложил один человек, за свои деньги сделал важные вещи по типу вентиляции, взамен ничего не попросил. И сейчас ребята построили уже третье пространство в бывшем кинотеатре «Леннаучфильм».

Что мне нравится в Петербурге, так это то, что нет разницы в уровне профессионализма между государственными и негосударственными театрами. И те, и другие находятся на очень хорошем уровне. Поэтому это крутая часть моей жизни и профессии.

— Есть любимая роль?

— Любимой нет. Есть сложная — Раскольникова — она притягивает. Зрители к ней неоднозначно относятся. Выходя на сцену, чувствую энергию тех, кто хочет уйти со спектакля, и становится тяжело. Но это прикольный опыт. Возникает желание донести до зрителя мысль, что и так можно представлять персонажа.

— Как ты готовишься к сложным ролям по типу Раскольникова помимо глубокого погружения в текст? Например, Настя Красовская в фильме Юрия Зайцева «Ганди молчал по субботам» специально для роли провела какое-то время с людьми из "Ночлежки".

— Расскажу историю о живых этюдах. Наш мастер любил предлагать нам сделать этюд о знакомстве с девушкой в кафе. Мы всегда делали что-то типа: «Привет, как тебя зовут? Как дела? Обменяемся телефонами?» А он смотрел на это и говорил: «А теперь реально подойдите к незнакомому человеку на улице и проследите за своими ощущениями». Мастер учил нас существовать в такой системе.

Как-то мы делали этюд про маньяка. Мой друг Фрол специально побрил голову, взял блокнот, нашёл кожаное пальто, положил в один карман презервативы, в другой — заточку. В блокноте делал записи типа: «Я ненавижу эту девушку, хочу ей выколоть глаза и их съесть». Это была такая наработка персонажа.

И вот Фрол идёт за девушкой, следит за ней. Вдруг его останавливает полиция и находит блокнот. Он говорит: «Я сейчас всё объясню». А ему: «Рот закрой. Ты кто, нахрен, такой? Что в кармане?» Находят заточку и забирают его в отделение. Потом приехал мастер и всё им рассказал.

Вот такой есть способ. Вообще, маньяки — это благодатная почва для игры. Перед тобой открывается целый простор: копаешься в психологии, читаешь книги, смотришь документалку. Когда взаимодействуешь с таким персонажем, становится интересно, как бы он произнес реплику или посмотрел на человека. Такая роль — кладезь всего.

— В фильме «Отпуск в октябре» звучат такие слова: «Всю жизнь мы занимаемся кино, но так и не смогли понять, что это такое». Есть ли у тебя понимание, что такое кино?

— Никто не сможет понять, что это такое. Как только люди поймут, они сразу перестанут им заниматься. Кино нельзя уловить. 

— Ты говорил, что в каждой роли можно найти часть самого себя. А в роли Раскольникова ты нашёл себя?

— Поверь, если копнуть, то во всех людях найдутся персонажи любых произведений. Автор — один человек, он пишет за всех, распределяя себя по разным сторонам. Ты неизбежно проиграешь своим демонам, как только начнёшь с ними бороться. Наоборот, надо принять свою тень и её право на существование.

— Какой персонаж ближе всего в театре или кино?

— В спектакле «Ромео и Джульетта» я играл Ромео. В нашей постановке сюжет отличался от оригинала. Там был момент, когда мой персонаж читал монолог Джульетты, в котором она предвкушает встречу с возлюбленным. Вот это ощущение за секунду до большого взрыва, вот этот невероятный уровень чувств 14-летней девочки… Она любит Ромо так сильно, как сейчас любить уже невозможно. Такие чувства — нечто утерянное.

— А как ты вообще попал в кино? С чего всё началось?

—Началось всё с «Улицы разбитых фонарей». Это так, хоть и смешно. Это кармическая грань, через которую ты должен перешагнуть.  Мне дали роль следователя, хотя после выпуска из академии у меня было лицо школьника. Через три года пересматриваю серии, и это выглядит как полнейший бред! Жуткая комедия: следователь выглядит как парень 13−14 лет.

Первая нормальная роль, наверное, была в фильме Ромы Михайлова. Вообще, кино — это мышца, которую нужно качать. Тренируешься, тренируешься, тренируешься — бац, что-то схватил. Потом уже можешь развиваться и строить не кинокарьеру, а образ в кино. И вот с Ромой Михайловым вместо набора штампов я стал нести себя.

Кадр из телесериала
«Улица разбитых фонарей», 13-ый сезон 25-я серия

Спектакль «Джульетта». Фото - bdt.webishost.ru

Приведу пример с сонным параличом. В один момент он начал «приходить"  ко мне каждую ночь. Просыпаешься, над кроватью стоит чудовище, не можешь ни дышать, ни двигаться. С этим надо надо было что-то делать. В какой-то момент открываю глаза и говорю существу: «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю». И он тут же растворился и больше никогда не появлялся. Нужно отказаться от борьбы и признать в себе тёмную сторону.

Почему важно помнить о любви, вере и милосердии? 

Есть такая энергия — созидательная. Она, мне кажется, одна из самых главных в мире. Важно не показать, какой ты крутой снял фильм, какой крутой сделал спектакль или как круто в нём сыграл, а дать людям возможность созерцать, увидеть что-то прекрасное. Мне кажется, в такой неприметной красоте и скрывается Вера или Бог.